Письмо папе

Письмо папе

Пальчик замирает над клавиатурой. Глаза устремлены на экран, губы шевелятся. Нос морщится. Петя читает по слогам набранный текст. Глубоко вздыхает и продолжает тыкать по буквам.

«Случилась история. От неё горько. Как тогда, когда откусил от красного перца верхушку. Тогда тоже было горько. А мама сказала «Балда». Во рту горело. И сейчас - горит. Но не во рту. А не знаю где…»

Вспоминает совет папы делать разминки. Вынимает ногу из-под себя, сменяя её на другую. Ноги затекают. Убегает на балкон. Ёжится. Холодный осенний воздух мурашками пробегает по коже. Сверху виден проспект с машинами, доносятся гудки. На детской площадке муравьями снуют малыши. Кучкуются мамаши с колясками. А голову задрать, так птицы далеко-далеко, чёрными точками полосуют небо, и белая стрела самолёта.

В двери поворачивается ключ.

Петя мчится в прихожую. Прыгает перед братом, машет руками, кричит во весь голос: «Ура!» В клетке от шума суетится канарейка. Хлопанье крыльев, перестук качелек, щебет. Володя пытается держать строгую мину, степенно освобождается от рюкзака с учебниками, но младший брат щекочет под мышками, оба катятся с хохотом по полу.

Через несколько минут они у компьютера. Володя умеет обращаться с клавиатурой лучше Пети. А значит, ему и текст набирать.

Под диктовку младшего брата стучат клавиши, на экране увеличивается количество строк. И вот уже белое поле заполнено почти наполовину. В дверь звонят. Мальчики переглядываются с испугом. Неужто папа? Это он имеет обычай звонить, не любит возиться с ключами. Но ведь ему ещё рано быть дома. «Папа!» – восклицают хором.

– Быстрее, выключай компик! – Петин голос дрожит. Глаза широко открыты. Канарейка от шума снова прыгает и хлопает крыльями.

Володя вглядывается в экран. С удивлением переводит взгляд на брата:

– А ты что, научился озаглавливать и сохранять?

– Нет. Там уже был текст открыт, я под ним писал.

– Ты что?! Папин текст?!

– Ну  и что. Для него же написано. Вот и прочтёт быстрее. Зато сюрприз!

Володя с сомнением бросает взгляд в сторону двери, нажимает курсором «мыши» на обозначенный в верхнем левом углу экрана графический значок «сохранить». Снова звонят. Компьютер переводится в ждущий режим.

– Что же, голубчики мои, так долго не открываете? В компьютере опять сидели, а? Ну-ка признавайтесь! Вот дождётесь, на пароль поставлю. Я на минуту по срочному делу. Ждёт машина. А ты, Володя, чаю с бутербродом приготовь пока. Одна нога здесь, другая – там.

Большое папино тело заполняет крутящееся кожаное кресло. Петя, на корточках, расправляет полы длинного плаща, чтобы не попали под колёсики. Снизу посматривает. Улыбка делает папины глаза маленькими, как у игрушечного мишки. «Не напрасно потрачено столько времени, энергии, сил. Сочность метафор, эпитетов, а сколько экспрессии». «Пожалуй, ничего красивее я ещё не писал. Вот он, Божий дар. Слава Тебе, Господи», – крестится. Смотрит на часы. В запасе пара минут. Хочется дочитать до конца. Уж больно хорошо.  «Утру нос, наконец, Глупцову… Ну, фамилия однако у него говорящая». Вслух прыскает, косится на заулыбавшегося сына, подмигивает.

«Спят усталые игрушки»…– мурлыканье из кармана плаща.

Петя подхватывается, освобождает из складок мобильник и вкладывает в протянутую руку.

– Василий, спаси Господи, до сих пор ничего нет. Ты уже отправил? – доносится из трубки тревожный мужской голос.

– Ох, прости, отец Николай, зачитался своим творением.

– Давай, батенька, срочно, я ж предупреждал, ждать не можем, пустует место. Газету надо в набор. И на будущее – больше не забывай. Отправлять тексты за два дня, не позже.

– Так я, отец, и не надеялся, честно сказать, на срочную публикацию. У вас же всегда места нет, то одному дьякону, то другому полосу под статью, то епископу, то две полосы под репортаж с молодёжно-православной конференции… Я и расслабился. А ты, прости, так и не объяснил толком, откуда вдруг сей царский подарок мне, рядовому мирянину?

– Слетела тут одна заметка, а втиснуть ничего толкового нет на замену. А ты хвалился, что написал близко к церковной тематике.

– Так специально же и старался, угодить хотелось. А то к вам по-другому и не пробиться. Файл в письме... Готово. Получил? Отлично.

Дверь громко захлопывается. Мальчики прислушиваются к отдалённому гула лифта.

Володя садится на диван, придвигает журнальный столик и медленно, с задумчивым видом, подражая папе, отхлёбывает из папиной чашки им недопитый чай.

Вечером перед сном братья перешёптываются из своих кроватей. Хочется поскорее узнать папину реакцию на прочитанное.

Родители спят. Иногда из их спальни доносятся шорохи. Это мама на цыпочках подходит к кроваткам новорождённых близняшек. Сегодня папа привёз маму из роддома. Володя и Петя вспоминают розовые сморщенные личики сестричек внутри кружевных конвертов, и чувствуют себя рыцарями-богатырями.

Утром братьев будит домашнее разноголосье. На тумбочке в прихожей поёт детскую колыбельную папин мобильник. В спальне родителей пищат новорождённые. По паркету быстрое шлёпанье босых ног. Папа в трусах бежит из туалета в прихожую, хватает мобильник, и снова скрывается в туалете. Мальчики вспоминают вчерашние события с компьютером.

После разговора с редактором папа возвращается в спальню рассеянный, озабоченный думами. «Как, однако, досадно. Самые удачные места, в которые душу вложил, взять и вырезать. Нет, надо было туда самому ехать. На флэшке отвезти, без электронной почты, вручить, посидеть рядом, поговорить, повозиться вместе над текстом. Глядишь, вся красота и осталась… Ах, да, роддом же, куда ехать… А так, что ж там теперь будет, и представить трудно…»

– Тс-с, – жена в домашней сорочке оглядывается на скрип двери, прикладывает палец к губам.

Супруги стоят над люльками младенцев, смотрят с умилением на чмокающих во сне.

Дрёма больше не идёт. Из-под подушки извлекается толстый блокнот, спутник в метро и на работе, в машине, поезде и самолёте, в любое время дня и ночи, хранитель вдохновенных набросков.

– Папочка, спи. Опять голова будет болеть. И зачем себе мозги забивать писаниной. Денег в семье хватает. Тем более и приработка от твоих творений ноль. Только здоровье и нервы портишь.

Он согласно кивает, но от блокнота оторваться уже не в состоянии. Сердце сжимается при взгляде на драгоценные строки, вымученные, родные, близкие, и теперь их вырезали как аппендицит. «Изумрудная мантия речной глади». Или вот это: «Песчаные берега словно величественный омофор архиерея»… «Щедрые россыпи звёзд в зеркале водопада как в узорчатой ризе священника»…  «Ряды крепких белых зубов точно брусочки просфор в потире».

Не выдерживает, уходит на кухню.

– Отец Николай, а зубы и просфоры тоже, что ли, выбросил?

– Эк, какой ты неугомонный, батенька. Ну да, сказал же, только вторую часть и оставил. Она у тебя самая лучшая. А остальное, извини, рюшечки да сопли.

– Так как сопли, как сопли, если там всё церковное, просфоры, омофор, риза… Как и договаривались, эссе о жизни с точки зрения духовного и нравственного созерцания. А я туда ещё и природы добавил, как частицы земного бытия.

– Эк ты, батенька, прямо дитя. Бытие, нравственность, созерцание... Эта твоя, запечатлённая на бумаге, болтовня выеденного яйца не стоит, потому как фальшь в каждом слове, в том числе и в твоих "омофорах" с "зубатыми просфорами". С подобным можно бороться только путём безжалостного отчленения зёрен от плевел. Что я и сделал. Правда, маловато осталось. Пришлось картинками из интернета разбавлять. Нашли мальчугана за компьютером, как раз в тему.

– Какого мальчугана, какого компьютера?!

– Говорю же, из интернета. А с этой картинкой получилось забавно. Настоящий детский уголок в газетном подвале. Даже рубрику под стать придумали: "Детский уголок". Бери на заметку. Будешь постоянным автором, если не опустишь планку. Ты и ошибок, между прочим, что-то налепил, как ребёнок малый… Хотя, понимаю прекрасно: жена рожает - не до грамматики. Лучше скажи, когда на крестины позовёшь? Мы с матушкой уже подарочки приготовили. А несколько экземпляров сегодняшнего номера тебе водитель сейчас подвезёт, сразу из типографии, тёпленькие.

Петя и Володя выглядывают из детской, прислушиваются.

– Наверное, опять не хотят печатать, – говорит на ухо Пете старший брат. Оба вздыхают, ныряют под одеяла и засыпают.

Пете снится папа с газетой в руках. Газета становится большой, папа делает из неё бумажный кораблик, залезает в него и плавает по морю.

– Привет, старина, – в трубке голос Глупцова. – С двойней тебя... Ну, удивил ты меня на этот раз.

– Так чего ж тут удивительного. Дети у всех родятся. Бывает, и тройни.

Глупцов не слышит. Трубка рокочет без остановки.

– Да ещё так лихо у тебя получилось. Меня до слёз пробило. В первый раз у тебя столь удачно.

– Да нет, брат, извини. Это уже в третий раз.

– Какое "третий". Сто третий, скорее. А предыдущие "сто" – откровенный брак.

– Да ты меня искренне обижаешь, Глупцов.

– Обижайся-не обижайся, а я кривить душой не умею.

– Так поосторожнее хотя бы выражения подбирай.

– Я тебе прямо говорю: начни с чистого листа. Всё прежнее, неудачное, выкинь из головы и из дома на помойку. А только этот, сегодняшний, вариант и оставь. И дальше действуй в том же духе. Тогда загремишь на весь мир.

– Ну ты прямо меня вводишь в полное недоумение. Не пьян ли, случаем?

– Только пограмотнее на следующий раз чтоб было. Ибо нынче уж больно много ошибок. Мне попыхтеть пришлось над правкой. Я хоть, старина, и тёртый калач-корректор, но такого ассортимента ляпов у мужчины с высшим образованием не видывал за всю свою 40-летнюю трудовую биографию.

– Послушай, Глупцов, о каких ляпах и правках ты толкуешь? Меня в краску вгоняешь. При чём вообще тут высшее образование? И тем более - лично ты? Это дело наше с супругой сугубо тонкое, деликатное, и если хочешь, интимное.

– Так это не я, а ты пьян, старина. Мне и дела нет до ваших отношений супружеских. Я про Фому, а ты про Ерёму. Ты, видно, переутомился от семейной вахты на ниве деторождения.

В дверь звонят. Улыбающийся водитель поздравляет с новорождёнными хозяина в пижаме, отдаёт пакет с газетами.

– Василий Петрович, вам Глупцов просил сказать...

– Знаю-знаю, уже имел удовольствие только что принимать его пожелания в адрес моей семейной деятельности.

– Не, Василий Петрович. Меня уполномочили в другом ракурсе высказаться. Глупцов просил засвидетельствовать своё восхищение вашим выступлением в сегодняшнем номере нашей газеты.

На последней полосе, под фотографией кудрявого карапуза, увлечённого работой в ноутбуке, крупным шрифтом: «Письмо папе», Василий Скворцов.   

– Что-что? Фамилия моя, а остальное – что это, откуда?

Не глядя, рукой нащупывает сзади себя пуфик, присаживается, не отводя взгляда от газеты. Трижды пытается прочесть, но сосредоточиться не может. Что же это такое? От его эссе ничего, кроме фамилии и имени автора, не осталось? А остальное? Где? Первая мысль – звонить, бежать, ехать в типографию, в редакцию, ошибка, накладка, брак, катастрофа! Заглядывает с обратной стороны. Проповедь митрополита... Стеклянная дверца бара звенит и отдаётся в ушах словно колокольный набат. Кажется, что сейчас откроется свод небесный или земля провалится под ногами. Полцарства за коньяк.

На шум в кухню заглядывает жена:

– Папочка...

На полуслове обрывает себя. В изумлении смотрит на коньяк, мужа с перевёрнутой вверх ногами газетой в руках. Берёт со стола вторую газету, рассматривает. Находит фамилию Скворцов. Читает вслух.

«Дорогой папа. Пишет тебе сын Петя. Случилась история. От неё горько. Как тогда, когда откусил от красного перца верхушку. Тогда тоже было горько. А мама сказала «Балда». Во рту горело. И сейчас - горит. Но не во рту. А не знаю где… Решил тебе написать. Потому что рассказать не получается. Если буду рассказывать, могу заплакать. И я боюсь, что ты будешь меня ругать. Когда я ходил с тобой в магазин вчера… Ты покупал пелёнки для новых сестричек. Я хотел сделать сестричкам тоже подарок. Возле кассы на столе лежали две монеты. Большая и маленькая. Я взял большую, она более красивая. И блестит хорошо. Тётя кассир не заметила. При выходе из магазина я положил монету возле порога. Людей вокруг не было. Никто не мог взять. Я думал, ты увидишь, заберёшь, и будет всем радость. И купим подарок сестричкам новым. А я буду как рад. Ведь этот подарок от меня. И от Володи. Он тоже любит сестричек. Другого ничего не можем больше подарить. Потом я побежал к тебе. Ты меня искал. И мы стали уходить. Когда мы пришли к выходу, ты не посмотрел под ноги. И не увидел монету. Ту, что я там положил. Я ТАК ЖАЛЕЛ. Я хотел сказать: «Смотри, папа, деньги!» Но другой мальчик с мамой наклонился и забрал мою монету. Вернее, наклонился без мамы, но был он с мамой. Папа. Прости меня, что так вышло. Я больше не буду брать чужие деньги. Я у Бога уже прощенья просил. В твоей спальне, перед иконой. А подарок сестричкам мы с Володей купим, когда станем большими и будем зарабатывать деньги. Я буду работать Ильёй Муромцем, а Володя пожарником».

ноябрь 2013 г.



Возврат к списку